СССР. Музеи на Кавказе как политический инструмент
Музеи в СССР – это часть большого института пропаганды. В журнале «Советский музей» в 1930-е гг. писали: «Для нас музей не кунсткамера, не коллекция раритетов, не кладбище с монументами, не эстетская галерея, наконец, не закрытое собрание для немногих. Для нас музей есть политико-просветительный комбинат…»’
Мемориальные комплексы героям революции и Гражданской войны, музеи-квартиры региональных поэтов и писателей, старательно пестуемых властью как выражение триумфа советского строя и национальной политики – среди этих казенных детищ музейного дела в СССР в каждом городе были и краеведческие музеи. Со своими уютными старушками, продающими билеты у входа, такими древними, такими знающими детали и подробности, что они сами казались экспонатами музеев и идеально вписывались в музейный интерьер. В таких музеях было немного природы, немного археологии, немного этнографии и вообще всего по чуть-чуть. Удивительно, что они не омертвели в условиях, когда музей считался «плацдармом для организации коллективного мышления масс».
В период с 1928 г. по 1934 г. принимается много правительственных постановлений, в которых стала настойчиво проводиться мысль о том, что музеи должны превратиться в идеологическое оружие, в политический инструмент, с помощью которого можно формировать мировоззрение людей. Недопустимым делегаты различных музейных съездов считали «вещевизм» — безыдейный показ музейных предметов.
Экспозиция каждого музея должна была стимулировать людей участвовать в строительстве социализма, быть партийной, доступной и понятной, - примерно такие задачи ставились руководством для музейных работников.
В музейном деле на Кавказе, как и повсюду в СССР, доминировал классовый подход, поэтому в экспозициях «жизнь господствующих классов», кавказских феодалов — с доступным для их сословий изысканным кубачинским серебром или золотым шитьем, фаэтонами и веерами должна была контрастировать с жизнью «угнетавшихся социальных групп», которую воплощали скромные черкески, мотыги и интерьеры горской сакли.
Отдельные стенды обычно показывали, как зарождалось революционное движение и классовые разломы на Кавказе – листовки, фотки с идейными лицами будущих революционеров, какие-то инсталляции, изображающие собрания подпольщиков, где зачитывались Марксом и Лениным.
В экспозициях «после 1917 года» в таких музеях было все меньше «кавказского» - страна уже дышала единым ритмом, во всяком случае, обязана была жить именно так; в едином ритме индустриализации, борьбы с фашизмом, освоения целины и вообще советских успехов почти не стало видно человеческих лиц, которых заместили схемы и диаграммы, фото делегатов съездов и передовиков труда
Такая нана (бабушка) встречала посетителей краеведческого музея в Майкопе очень много лет, а затем "переехала" в новое здание Национального музея.
В советских музеях, конечно, не было места рассказам о Кавказской войне, о диаспоре, о Зелимхане, казачьих атаманах, Гайто Газданове или исканиях Горского правительства, о репрессиях 1930-х и депортациях 1940-х. О том, чтобы в экспозициях были вещи, рассказывающие о влиянии исламской культуры и образования на Кавказ, вообще и подумать было невозможо. Те,кто пытались пойти "против течения" и проявить самостоятельность при организации экспозиций и вообще музейного дела, дорого за это платили - Ибрагим Наврузов, основатель музея в Адыгее, большой умница, судя по его дневникам и этнографическим заметкам, которые я когда-то читала, был репрессирован как "пособник буржуазии" и провел много лет в лагерях.
Однако в таких, казалось бы, обезличенных музеях все же жила душа – среди экскурсоводов или хранителей музеев всегда находились искренние фанаты своего дела, те, кто делился самыми-самыми невероятными подробностями кавказской истории, о чем было не прочитать ни в одной книге…Или приоткрывал двери музейных библиотек с фолиантами 19 века… Я помню это по своему детству, когда меня «за ручку» водил в краеведческий музей в Майкопе, располагавшийся тогда в уютном здании начала ХХ века, мой дедушка..
